РАССКАЗЫ

ИЗ ГОРНИЛА ЖЕЛЕЗНОГО.

Тишина... Трое мальчишек замерли, стараясь не дышать и не шевелиться. Один из них постарше, лет двенадцати, держит в руках заостренную палку, такая же палка из орешины в руках у другого мальчика, помладше. Самый младший,на вид лет восьми,стоит на одной ножке, обхватив голову руками, с трудом удерживает равновесие, на мягком речном дне. Крупная рыбина, заплывшая на мелководье,будто прислушивается,слегка шевеля хвостом и плавниками. В прозрачной воде видно, как мерно поднимаются ее отливающие синевой жабры. Стайка мелких рыбешек проплывает мимо и скрывается в зарослях камыша, растущего островками вдоль берега. Тишина. Проселочная дорога, идущая вдоль реки, пуста. Летнее солнце ведет свой извечный путь, кутаясь порою в утренние облака. Только ветер прошелестит листвой сонной дубравы, зеленеющей на другом берегу, и снова тишина. Тут вдруг младший мальчуган не выдерживает. Он теряет равновесие и покачнувшись с хлопаньем опускает поднятую ногу в воду. Бах! Рыбина резко изгибается и устремляется прочь от берега в спасительную глубину.

Средний мальчик бросает в нее самодельное копье и попадает в плечо старшему, который в это время падает во весь рост, в туче брызг, успевая ухватить рыбу руками. Но та выскальзывает, и первоначальный крик торжества сменяется протяжным и разочарованным. Мальчики выходят из воды. Они идут к лежащей на берегу одежде, старший опускается на остывший за ночь песок, потирая плечо рукой. Он укоризненно качает головой. Незадачливый метатель садится рядом. Младшенький, довольный тем, что его не ругают прыгает вокруг друзей. Мальчишки начинают смеятся, вновь переживая свою охоту. Они рады ласковому солнцу и бескрайнему небу, сладкому запаху луговых цветов и блеску воды. Рады тому, что они вместе в это дивное утро и, кроме них, словно, никого и нет в целом свете...

-- Вставайте! Вставайте! Голубчик Николай Николаевич, изволили просить разбудить Вас, - приходской священник, отец Афанасий, в своем обычном облачении легко дотрагивается рукой до плеча спящего на кровати мужчины,с которым делит две комнаты в номере недавно открытой гостиницы уездного города Н.

-- Благодарю батюшка, - проснувшийся садится в постели. Он трет рукою круглое лицо, прогоняя остатки сна, затем проводит по коротким и жестким, отросшим после давнего бритья головы, волосам. -- Какой право мне сон удивительный снился. А что, батюшка, уже рассвет?
-- Конечно, ведь май на дворе, солнышко рано встает. Пойду однако, сойду умыться, заодно о завтраке распоряжусь.
-- Сделайте одолжение, Афанасий Петрович, а я пока оденусь.
Когда отец Афанасий вернулся в номер, было уже совсем светло. Николай Николаевич сидел на венском стуле и обувался. Здесь, рядом с дверью, нахо дился еще один стул, у стены стоял шкаф для одежды, а у растворенного окна распологался стол на крепких ножках, накрытый простой скатертью. Кровать помещалась вдоль тонкой дощатой перегородки, в которой уже торчал, видно предназначенный под какую-нибудь картину, гвоздь. Часть гвоздя, вышедшая с другой стороны перегородки, тоже ждала свою картинную раму. Здесь стояла та же добротная мебель, сделанная умелыми руками: такие же два стула, стол, железная кровать и высокий шкаф, куда, открыв дверцу, священник повесил полотенце.
-- Самовар уже пыхтит, Николай Николаевич, поторопитесь, я заказал пару чаю да пирога.
-- Благодарю батюшка скоро буду.
Сосед встал, собрал разложенные на широком подоконнике бритвенные принадлежности. Он был невысок ростом, коренаст, одет в белую свежую рубаху, заправленную в форменные тонкого сукна брюки. Китель его с эполетами поручика висел на спинке стула. К кителю был прикреплен серебряный, солдатский, крест с георгиевской ленточкой. Сосед улыбнулся отцу Афанасию и чуть наклонив голову, вышел.

Примерно через час, после сытного завтрака, отец Афанасий, уже распла-тившийся с приказчиком за гостиницу, и поручик поднялись в номер. Отец Афанасий должен был забрать все свои вещи. Поручик же, рассчитывавший вернуться к вечеру, брал с собой только кожаный дорожный саквояж. Перед дорогой, по обычаю, присели.

-- Однако, любезный Николай Николаевич, наблюдаю за Вами со вчерашнего дня, не скрою, - немного помолчав, начал отец Афанасий – и думается мне, что что-то тревожит и печалит Вас. Свидимся ли мы когда еще, только богу ведомо, может расскажете старому человеку, оно и полегчает на душе.
-- Да, что и рассказывать, Афанасий Петрович. Бывает иной раз взгрустнется, заметили Вы верно. Хотя бы и радоваться мне, ведь вышел в отставку, дворянин, собираюсь ехать в Петербург на жительство. Ан не могу, не могу, батюшка, успокоения найти все эти годы: виноват я будто. Виноват...
-- Так ведь Вы воевали, голубчик, -- прервал его отец Афанасий, - пролили кровь чужую, так и свою верно, тоже пролили за веру, престол и Отечество.
-- Да, если Вы об этом, то ранен я был за всю свою службу три раза. Но, когда впервые во фронт попал, я сам, батюшка, искал смерти.
-- Да возможно ли, Николай Николаевич?
-- То-то и оно, всегда первым вызывался, если вылазка какая или что. Так ведь никакая пуля не брала, никакая болезнь не пристала, как заговоренный был, право слово.
-- Однако, думается мне, Господь посылал Вам испытания, как Иову праведному, да сам Вас и оберегал от смерти.
-- Правда Ваша, батюшка, так оно и было, потому как, верно, было в то вре-мя кому за меня богу молить. Но, как прослужил я, верно, года четыре, еще младшим унтер-офицером был, и снится мне раз мой дед так явственно, знаете ли, лицо его, глаза, борода длинная. И будто поет он песню, вернее, не песню даже, а мелодию одну без слов, такой понимаете напев. Обычно-то я всегда без сноведений спал после трудов воинских. Под утро просыпаюсь, думаю: "Все, не к добру это, неиначе, остался я один на белом свете. Я ведь сиротой рос, в бедности, только дед у меня и был. А как сдали меня в рекруты, так мы с ним и не видались более.

-- На все воля божия, Николай Николаевич.
-- Да, батюшка, Вы правы, так и в тот самый день шла наша рота ущельем в горах и попала в засаду, живыми едва половина вышла. Тогда я и был впер вые ранен, провалялся потом долго в горячке,да все обошлось. Впрочем я всегда надеюсь на лучшее.
-- Храни Вас бог, Николай Николаевич.
-- Спасибо, батюшка, на добром слове, но, пожалуй, заговорились мы с Вами, а нам нужно еще до почтовой добраться. Давайте-ка помогу Вам с вещами.
Собеседники поднялись. Поручик, затворив номер, спустился вслед за отцом Афанасием по усыпаннной стружками лестнице на первый этаж. Здесь также, как и наверху, пахло свежепиленым деревом, как бывает при ремонте или постройке дома. Два работника с криком: "Посторонись!" – протащили мимо них резную дверь. Попрощавшись с гостиничным содержателем, попутчики вышли на улицу и, продолжая беседу, пошли вдоль дороги по деревянному тротуару, к видневшемуся невдалеке, белому фасаду почтовой станции...
Время близилось к полудню, когда нанятая карета, запряженная тройкой лошадей, остановилась у поворота тракта.
-- Благодарю, господа, за приятно проведенное время, -- поручик легко сошел на землю. - Теперь и пешком доберусь, не более одной версты пути осталось.
-- Так не забудьте, как решите все дела, ко мне без церемоний, Николай Николаевич.
-- И я рад буду Вас видеть.
Ответствовали поручику остававшиеся в карете отец Афанасий и помещик Хлопов, отставной гусарский ротмистр.
-- До свидания, господа.
Сошедший взял, дотянувшись, стоявший под скамьей свой саквояж, затем, достав из кошелька монету, протянул ее ямщику.

-- Держи, братец.
-- Премного благодарны, Ваше благородие.
-- Прощай.
Ямщик, в сдвинутой на затылок меховой шапке, легко хлестнул вожжами. Левая пристяжная взяла первой, за ней коренной, и тройка покатила, поднимая пыль. Старый почтовый тракт тянулся мимо широких помещичьих полей и зеленевших свежей листвой перелесков. Черная благодатная малороссийская земля, принявшая в свое лоно зерно, отогревалась в лучах майского солнца. В карете, меж тем, продолжался разговор.
-- Какой интересный человек этот Николай Николаевич! Вы не находите,Владимир Васильевич?
-- Безусловно, Афанасий Иванович. Безусловно. Я теперь нисколько не сожалею, что согласился ехать с почтовой станции, не дождавшись своей коляски. Шельма каретник за ремонт вытребовал всеже с меня аж пять рублей ассигнациями. Каково! Пришлось и Гаврилу моего оставить у него, приказал к вечеру быть.
-- Полноте, Владимир Васильевич, сейчас приедем, даст Бог, матушка, видно, об обеде уже хлопочет. Отобедаем, потом, глядишь, возьмете мою бричку и с ветерком, в десять минут, доедете.
-- Спасибо, батюшка, но задерживаться нынче не с руки. Дома ждут. А все же, где Вы познакомились с нашим попутчиком?
-- Познакомился? Да, там же в гостинице, где я останавливался. Аккурат недалеко от собора. Помните , помещицы Реутовой дом? Так вот сын ее дом этот продал, задолжал ибо по векселям. А кому продал? Догадайтесь, соседушка.

-- Ну право. Откуда же мне знать?
-- Ладно, ладно. Да Петрову Егору из Ваших бывших крепостных.
-- Вот оно что! Действительно, этот малый дело туго знает. Еще когда у меня в оброчных ходил, все в ямщики нанимался. Лошади у него были отменные. Видно, на этом и сколотил капиталец. Много сейчас таких повылазило, да сразу в калашный ряд стать наровят.
Батюшка засмеялся, оглаживая длиную с проседью бороду.
-- Верно подметили, приходится дворянству нашему потесниться. На все воля божия. Поживем, увидим как оно дальше будет.Так вот Петров Егор, он, стало быть, содержатель гостиницы стал. Сделал ремонт, аж второй этаж надстроил, там у него нумера. А в первом этаже зала большая с буфетом, кухня. Готовят, надо сказать, неплохо весьма. Я в тот день вернулся в гостиницу после службы. Об эту пору и Николай Николаевич как раз входит. В одной руке чемодан, такой знаете, плетеный, в другой саквояж. Содержатель отлучился, так он ко мне. Слово за слово, познакомились. Тут и Егор Силыч появился, записал его, как отставного поручика Михайлова, приехавшего по своим делам. Я же предложил ему со мной поселиться, все, думаю, веселей будет. Так мы с ним, почитай, два дня и пробыли.
-- И что, действительно, он выслужился из нижних чинов?
-- Да представьте, двадцатьвосемь лет на службе царской, в кампаниях участвовал: на Кавказе, в Севастополе. Много чего перевидел. А какой он рассказчик!
-- Рассказывает так, что заслушаешься. Я ведь и сам, Вы знаете, на Кавказе служил, так будто молодость вспомнил. Эх, хорошее было время! И чем спросите? А тем, как я теперь понимаю, что распорядок в войсках заведен. Что надо сделать, то прикажут. Известно, чем нужно заниматься сегодня чем завтра. Все просто. И вот еще, замечу Вам – виды там на Кавказе, удивительные. Сам помню, вообразите, вечер, тишина, горы по-низу в темноте, а вершины под луною светятся. На небе звезды яркие. Мы с казачьим есаулом, запамятовал его фамилию, объезжаем верхами расположение. Вдруг, по этой-то красоте, раз-раз две пули. Мне пустяк, только эполет задело, а есаула наповал. Царствия ему небесного.
Попутчики перекрестились. -- На все воля божия, Владимир Васильевич.
-- Именно так Афанасий Иванович. Так все же как у Николая Николаевича дальше-то сложилось?
-- А дальше так было дело. При защите Севастополя он был уже, сказывал, фельдфебелем, но часто сам вызывался в секреты ходить, поскольку знал немного по-французски. От господ офицеров научился. Выползут, сказывал, как стемнеет, вдвоем, а то втроем из своих укреплений и слушают, что у неприятеля делается. Потом обратно таким же путем и, как говорил, ни одна пуля не брала, все везло. Раз только, когда бомба разорвалась невдалеке, его сильно ударило камнем. За эти вылазки он и Георгия получил.

-- Всеже, батюшка, как же он в офицерский чин был произведен, что за случай такой?
-- Об этом я спросил, сам не удержался от любопытства.
-- И как же это?
-- Правильно Вы сказали, что случай. А может, Владимир Васильевич, и не случай вовсе, а награда божия за все мытарства его, ведь себя человек не жалел, согласитесь, за Россию-матушку. Было это уже, сказывал, в июне. Оборона шла который месяц, и командующий решил атаку сделать, отбросить этих самых союзников. Они же в союзе выступали французы, англичане, турки.
-- Знаю - знаю, газеты я тоже почитываю.
-- Ну, хорошо. А дальше так. Рота, где был Николай Николаевич, в атаке не участвовала, поскольку отведена была с бастиона за большой убылью народа. Атака же и на этот раз окончилась неудачей. Французы забросали их ядрами, подкреплений не было. Вобщем,отступили горемычные. Тут надо сказать, что при командующем находился один юнкер из Петербурга,сын какого-то большого вельможи. Хотя, приписан к штабу, а человек молодой, все хотел в бою поучаствовать, себя показать. Штабные люди до таких дел, известно, небольшие охотники, но этот юнкер всеже оказался в числе атаку-ющих. Потом спохватились. Где же он? Кто видел? Провели дознание.

Выяснилось: видели его в строю, видели где упал, видно ранен, а может и убит. Остался там на земле сырой лежать между нашими позициями и не-приятельскими. Так-то.
-- Да, видно, поджилки-то у штабных затряслись, не сносить головы коли не уберегли сынка. -- Воистину так, Владимир Васильевич. Затем стали искать, кто же сможет юнкера оттуда вытащить. Дошло до Николая Николаевича. Приказали доставить юнкера хоть живого, хоть мертвого. С ним вместе подпоручик один вызвался, тоже видно, отчаянная голова. А дело к вечеру было, как солнце зашло, полезли. И ведь нашли юнкера, нарезная пуля ударила тому в голову, над ухом. По кости прошла, вдоль. Он пролежал, сколько-то, в беспамятстве, от удара, когда же его стали звать по имени, то и отозвался. Так вот вытащили бедолагу, да сами вернулись невредимые.
-- Да, дела чудные.
-- Воистину так. Ну, а вослед, подпоручик получил Владимира на шею, а Николай Николаевич был представлен сразу в прапорщики, таким образом , слава Богу, окончилось все благополучно.
Отец Афанасий откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окошко.

-- Однако, соседушка, за разговором-то не заметили, как подъезжаем. Вон и моя колоколенка показалась.
Прислушивавшийся к их разговору ямщик хлестнул вожжами, присвистнул, и тройка, весело звеня колокольчиками, побежала резвее, приближая наших путников к родным пенатам.

Между тем Николай Николаевич Михайлов, о котором велась речь в катившей по дороге карете, шел скорым шагом человека, привычного к пешей ходьбе, по краю дороги, ведущей в город Ребеж. По обеим сторонам дороги пышно зеленела трава и желтели на высоких стеблях одуванчики. Думая о своем,он не обращал внимания ни на обгоняющие его,иной раз, коляски, ни на тяжело груженые телеги, мимо которых проходил. Солнце на безоблачном небе светило ярко и жарко. Он перехватил саквояж в левую руку, а правой расстегнул верхние пуговицы кителя и снял картуз. Дорога поднялась на высокий холм, и весь городок куда он направлялся, предстал как на ладони. Разросшийся, застроенный в центральной части двухэтажными особняками, с высокой церковью, кресты которой блестели в солнечных лучах, утопающий в зелени деревьев, городок был узнаваем и мил сердцу. Спокойно несла свои воды река, огибающая его. На противоположном берегу стояла окруженная фруктовым садом старая помещичья усадьба под красной крышей. Только не было видно дубравы, когда-то здесь шумевшей, а на ее месте вызревал будущий урожай распаханных крестьянских наделов.

Николай Николаевич свернул с дороги на широкую межу и пошел по ней, замедляя шаг. Вскоре он очутился у изгороди, заросшей кустарником, и двинулся вдоль нее. Он огляделся по сторонам. Было безлюдно. Стояла тишина, нарушаемая только пением птиц, да в прогретой траве то тут, то там стрекотали кузнечики. Найдя калитку, он вошел на небольшое и, как ему показалось, совсем не изменившееся кладбище. Тот же маленький беленый домик стоял у входа, как когда-то раньше, так же светлели на могилах надгробные камни и как много лет назад лишь трава и тишина окружали их. Странное чувство овладело им. Он сел на скамейку, стоявшую в тени дома, поставил рядом саквояж, положил головной убор. От чего-то, вдруг защемило сердце. Вот он и добрался в этот городок, куда так стремился вернуться. Но, что же делать дальше Вот он сидит, здесь, на старом кладбище. Сколько лет и событий отделяют его от этого мира. Сможет ли он понять ныне живущих в этих краях людей? И сумеют ли люди понять его, вырванного безжалостной рукой из гнезда и вернувшегося вновь, почти через три десятилетия на эту землю? В городок, где он появился на свет, где бегал босоногим мальчишкой. Нерешительность, так ему несвойственная, не покидала его. Николай Николаевич закрыл лицо руками. Образы прожитой жизни представали перед ним. Чтобы успокоится он начал повторять слова каждодневной привычной за долгие годы молитвы.

" Отче наш, ежеси на небесех..."

Вот он, видит себя, на прощальном обеде, устроенном по подписке офицерами полка в его честь.

Вот он на севастопольском бастионе выбирается полуоглохший после вражеского обстрела из разрушенной землянки.

Вот он явственно видит лицо первого убитого им, во время отчаянной штыковой атаки, человека .

Вот он в слезах вынимает из петли тело лучшего своего друга, накануне объявленого приказом святого крещения.

Вот он на плацу в школе кантонистов, одетый в солдатскую со стоячим воротником шинель.

Вот он двенадцатилетний бредет, изнемогая, долгой дождливой осенью в колонне рекрутов, гонимых в Казанскую губернию ...

"Но избави нас от лукавого... "

Порыв майского ветра пронесся над кладбищем. Воздух наполнился нежным запахом цветущего сада. И неожиданно послышалась музыка. Это на ближней окраине городка невидимые музыканты повели чистую и прозрачную, бередящую душу мелодию. Ее волшебные звуки переливались в воздухе. "Давайте возрадуемся, забудем все горести!" – пела пронзительная скрипка. "Давайте веселиться, прочь печаль!" вторил ей настойчивый кларнет. Николай Николаевич, погруженный в свои воспоминания, пробудился, словно, ото сна. Он поднял голову и опустил руки, вслушиваясь, подставляя лицо теплым, приглушенным высокими кронами берез солнечным лучам. Он представил себе музыкантов, самозабвенно прильнувших к инструментам, извлекающих из них чудесные звуки. Представил людей, отдающихся общему веселию праздника и забывших на короткое время тяготы будничных дней. На душе, его вдруг сделалось легко и свободно, словно сам он уже оказался там, в тесном веселом кругу, среди танцующих. Гнетущая его прежде тяжесть, куда-то, канула. И неожиданные слова, из давным-давно читаной книги, слова из такого далекого и потому незабываемо-счастливого детства вернулись к нему из прошлого. " Ани маамин...-- прошептал он, -- я верую..." Он взял лежащий на скамье картуз и надел его. " Ани маамин... -- повторил он, -- Я верую полной верою в пришествие Мессии..."

А светлые и радостные звуки музыки все звучали и звучали. Они прощали, они вселяли надежду, они звали к будущей достойной жизни и, заполняя все вокруг, поднимались над старым еврейским кладбищем, поднимались над кронами берез и улетали высоко - высоко к небесам.

Вверх

БЫВАЮТ В ЖИЗНИ ОГОРЧЕНИЯ.

Я лежу и смотрю в белый потолок. Потолок высокий, ступенчатым карнизом он переходит в белые же стены. В центре потолка черный кованый крюк, окруженный виноградными листьями круглой розетки. Вероятно, когда-то крюк держал люстру с десятками свечей, а теперь через него перекинут провод, и свисает всего лишь одна электролампочка. Сейчас лампа не горит. Высокие окна прикрыты шторами. В госпитале тихий час. Ребята безмятежно спят крепким сном. Нас восемь человек в этой комнате - в палате для выздоравливающих. Фронт ушел на запад и уже не слышны его раскаты, как это было еще недавно, когда я попал сюда с ранением в предплечье правой руки. В то время наш 4-Украинский фронт вел тяжелые бои в Прикарпатье. Командованию требовалась надежная связь с наступающими подразделениями. Я мотался по переднему краю на передвижной радиостанции, и пришлось только выругаться, когда в запорошеной снегом низине меня нашел и обжег руку осколок мины. Дюжий санинструктор, из пехоты, залил рану перекисью, сделал перевязку. Но через пару дней, когда наш отдельный батальон связи уже закрепился на позициях, рука моя распухла, да так, что я не мог работать на телеграфном ключе. Пальцы стали словно ватные, поднялась температура. И тогда на командирском зеленом "виллисе" меня доставили в это старое, бывшее графское поместье, где развернулся госпиталь. Врачи поколдовали над моей рукой, и я медленно стал поправляться. Сутки в госпитале текли размеренно -- подъем, завтрак, потом обед, потом ужин, потом отбой. И снова завтрак, обед, ужин. Между ними лечебные процедуры. Сначала весьма болезненые и продолжительные, а затем все более спокойные и привычные. После первых дней, почти круглосуточного, сна вызванного слабостью после ранения и просто возможностью выспаться в чистой постели, не думая ни о какой опасности, я предавался воспоминаниям. Вспоминал довоенную жизнь. Вспоминал свой город, где прошло детство, восьмилетнюю школу, учителей и одноклассников. Вспоминал, как прощался на перроне в последний раз с мамой и отцом, обнимал младшего брата Гришу, и самых наших младшеньких двойняшек Сонечку и Сенечку, захотевших проводить меня, заодно посмотреть на "самый настоящий" поезд. Окутанный паром гудел паровоз, было ясное утро 18 июня 1941 года. К вечеру я был в своем конно-артиллерийском полку под Одессой, а двадцатьтретьего июня на утреннем построении, меня и еще несколько человек вызвали из строя, и комполка зачитал приказ о нашем направлении в училище связи. Потом добавил -- Война продлится недолго, а командиры Красной Армии нужны. --- Да, командиры оказались нужны, тут он оказался прав, вот только война затянулась.
На трофейных часах почти три, скоро все проснутся, начнут шутить, радоваться дню. И опять буду ловить на себе сочувственные взгляды, будто я или неизлечимо болен, или просто вляпался, вдруг, в коровью лепешку и не замечаю этого. Все случилось в долгожданный понедельник перед медкомиссией. Впрочем, нет пожалуй раньше, в воскресенье. Я тогда задержался в библиотеке и немного опоздал к ужину. Торопясь, на входе в светлый зал столовой, я нечаянно толкнул плечом офицера с лейтенантскими погонами в новенькой отутюженной форме НКВД, стоявшего ко мне спиной и разговаривающего с двумя официантками. В руке офицер держал стакан с чаем. Чай выплеснулся и попал на его начищенные до блеска сапоги. Я, конечно, сразу извинился, девушки засмеялись. И я прошел дальше в зал к своему столику. Этот случай быстро забылся, поскольку мне пришлось услышать много интересного, о том, что приключается со старшими лейтенантами, которые задерживаются в библиотеках с симпатичными библиотекаршами и из-за этого опаздывают к ужину и так далее, и тому подобное. В общем, обычные разговоры уже вполне здоровых, и еще пока беззаботных мужчин. Потом в помещении солдатской столовой показывали, новую кинокомедию. Мы все нахохотались от души. После фильма долго разговаривали в палате, пока не заснули. Ведь эта ночь должна была быть последней перед медкомиссией. Завтра, послезавтра разъедемся по воинским частям, на фронт. А свидимся ли еще? Только война, да судьба решат.
Когда дежурная медсестричка разбудила меня под утро, я ничего не мог понять. Для чего это и зачем? -- Там солдат с ружьем, Вас спрашивает, говорит приказ. -- Что за шутки? -- думал я, одеваясь. Но, внизу действительно сидел и ждал меня пожилой солдат с винтовкой. -- Ты не перепутал, случаем, служивый? -- Никак нет, ежели, Вы старший лейтенант Зиновий Жнецов, то Вас велено доставить. -- А куда? -- Не велено разговаривать. -- Он пошел вперед. -- Хорошо еще не конвоирует, -- думал я - и чем же это всё кончится? Сон мой как-то улетучился сам собой. Стараясь не поскользнуться и не упасть на прихваченной ночным морозцем дороге, я ковылял за ним в больших, выданных мне при выходе, валенках. Провожатый вел меня вдоль высокого госпитального здания по аллее, затем мы миновали какие-то хозяйственные постройки. Стволы и голые корявые ветви деревьев, казалось, зловеще чернели, в утренних сумерках. Наконец, мимо часового мы прошли в малоприметное одноэтажное здание. Здесь за обитой железом дверью я и увидел вчерашнего лейтенанта. -- Что это все значит товарищ лейтенант? -- начал я с порога.
-- В этой комнате вопросы задаю я, -- хозяин кабинета указал на стул, -- садитесь.
-- Я временно исполняющий обязанности начальника Особого отдела лейтенант Трачев, -- представился он, четко выговаривая слова. Было заметно, что ему нравиться исполнять обязанности.
- Заполним анкету. И так. Фамилия? Имя?
Лейтенант начал, не поднимая головы, заполнять анкетные данные по всем пунктам, красивым, что называется каллиграфическим почерком. Когда я ответил на все вопросы, он полюбовался на написаное, поставил витиеватую подпись и тогда только посмотрел на меня.
-- Я вызвал Вас, чтобы уточнить кое-какие обстоятельства по вашему личному делу. Вы написали, что с конца мая по июль сорок второго года были в окружении, т.е. почти два месяца. Кто может подтвердить ваши слова? А кто может это подтвердить, думаю я.
Мой тогдашний помкомвзвода Марат Мухлисов - бывший сельский учитель из Татарии. Он мог бы. Это с ним мы пробирались по лесам и болотам, с одной мыслью лишь бы не напороться на немцев, лишь бы выйти к своим. Но Марат, надежный мой товарищ, помочь мне уже не сможет. При форсировании Днепра, плот на котором он переправлялся на вражеский берег накрыло авиабомбой. Никто не спасся.
-- Могут подтвердить в госпитале, где я был на излечении после выхода из окружения, меня ведь уже проверяли, - говорю вслух. Лейтенант задает еще несколько вопросов. Потом, взглянув на часы, решает закончить нашу милую беседу.
-- Ну, хорошо мы сделаем запрос на Вас. Распишитесь вот здесь. Пока свободны. Можете идти.
Я вернулся в палату еще до общего подъема. Надеждам на медкомиссию сбыться было не суждено. Меня даже не вызвали. -- Ваши документы задержали в Особом отделе, -- , объяснил сочувственно лечащий военврач. На следующее утро в четыре меня снова разбудила медсестра. Снова за мной пришли.
-- Ваша фамилия? Имя? Отчество? Дата рождения?
Лейтенант Трачев вновь начал заполнять анкету. И вновь затем начал задавать те же вопросы.
-- Вот Вы пишете в автобиографии, что были в окружении почти два месяца. Но это большой срок. Неужели никто не может этого подтвердить? Где же вы брали еду, хлеб?
Хлеб... Я попал во 2-Ударную Армию в феврале сорок второго года, а уже в апреле начались перебои со снабжением. Не хватало не только еды, не хватало боеприпасов. Но 2-Ударная удерживала врага, стремясь помочь осажденному Ленинграду. Голодными бойцы поднимались в атаку, сбивали вражеские самолеты, жгли танки. Сколько хороших ребят погибло. Разве сосчитаешь. Когда фашисты перерезали узкокалейку, и прекратилось железнодорожное сообщение, с едой стало совсем плохо. Какой там хлеб, -- думаю я, --кору на деревьях грызли, жевали листья, зеленые ветки глодали. Сухарь, точнее полсухаря достался мне за день до выхода к своим. Тогда в каком-то полусне, опухшие от голода, мы, еле волоча ноги, брели с Файзулаевым по лесной тропе. И неожиданно вышли на людей. Их было шестеро. Пять изможденных бойцов сидели вокруг носилок. На носилках ,в гимнастерке с майорской шпалой, лежал их комбат. Он был ранен в живот. Комбат Иванов и отдал нам свой последний сухарь. Никогда, никогда не забуду этого. Но разве поймет меня, сидящий, напротив, лейтенантик. Похоже, он и в боях-то, никогда не участвовал.
-- Еды у нас не было, питались подножным кормом, зеленью всякой, -- начал я объяснять вслух, -- желудком болели... -- Желудком, -- лейтенант брезгливо морщится, -- странно, странно, а не получилось ли так, что часть из этих двух месяцев вы были в плену? А, старший лейтенант? А потом бежали из плена. Такие факты известны. В плену я не был никогда, - снова твержу я.
-- Ну что же. Пока вы свободны. Распишитесь здесь. Подумайте хорошенько обо всем. В среду я уже ждал посыльного, и он появился ровно в четыре. Снова те же бумаги, те же вопросы про окружение, про плен, про свидетелей. -
-Никого? Странно. Пока идите подумайте.
Как же мне выпутаться из этой ситуации? Как объяснить лейтенанту, что я служу уже пятый год, и служу там, где прикажут. Разве я сам виноват, что немцы задавили нас числом и взяли 2-Ударную Армию в клещи. Что же я виноват, что не был ни застрелен, ни погиб при бомбежке, ни утонул, обессиленный, в болотной трясине? Угораздило же выжить и встретиться с этим лейтенантом Трачевым.
Все мои прежние соседи по палате выписались, разъехались по местам определения. Новые выздоравливающие заполнили освободившиеся койки. А в четверг все повторилось. В четыре за мной пришли. И опять те же бумаги и вопросы -- про окружение, про плен. И опять: "Пока, Вы, свободны, идите подумайте". Ночью я, почти, не спал, ждал четырех утра. Но сегодня никто за мной не явился. Ни в четыре, ни позже. Все свободное время до обеда, я занимался лечебной физкультурой, разрабатывал раненую руку. И думал что же мне ожидать еще. Теперь вот тоже все не могу уснуть. Смотрю в белый потолок, да слушаю, как за окном падают капли с крыши. Интересная нынче погода. Словно весна. Это в декабре-то месяце. Каково сейчас пехоте идти по раскисшим от тающего снега дорогам. А ведь в декабре, обычно, в моем родном городе отмечали праздник, которого, правда, не было в настенном календаре. Я снова вспоминаю дом и декабрьский, далекий, довоенный, вечер. На покрытом праздничным покрывалом комоде стоит старинный, с львиными головами подсвечник на девять свечей. За столом малыши вместе с нашим дедушкой крутят по-очереди волчок - разыгрывают разные сладости. Волчок четырехгранный, на каждой его грани буква. Буквы не простые, как говорит дедушка. Это первые буквы слов, из которых состоит предложение "Чудо великое случилось там". Дедушка рассказывает о чуде, свершившемся в древние времена в далеком-придалеком городе Иерусалиме. Тогда в освобожденном от захватчиков Храме маленький кувшинчик масла горел в светильнике целых восемь дней. С тех пор и отмечают хануку -- праздник света, восемь дней, зажигая каждый вечер дополнительную свечу в большом специальном подсвечнике, -- объясняет дедушка. Но мы с моим старшим братом Ильей совсем не слушаем эти сказки, как сказали бы, наши учителя в школе. На аккуратно выпиленном куске фанеры мы собираем детекторный радиоприемник. Настоящий. Он будет принимать радио из самой Москвы, и даже заграничные станции. Это же так интересно! И ничто не сможет отвлечь нас от этого занятия. И никто. Ну, разве, что мама, которая вносит в комнату большой поднос с возвышающейся горой горячих картофельных оладий. Разве тут усидишь на месте? А за мамой идет бабушка с посудой. Из прихожей слышен голос, вернувшегося с работы, отца. Ах, как давно все это было. И не будет, наверное, больше такого ощущения спокойной радости, как в детстве. В нашем городе, хозяйничали немцы, и что стало с моими близкими неизвестно. Знаю только, что Илья, любимый мой брат Илюша, погиб в московском ополчении ещё в сорок первом, в сентябре месяце.
Ребята собираются ужинать. К кровати подходит широкоплечий танкист майор Захаров. Мы с ним лежали вместе еще в палате для тяжелых раненых. -- Кончай дуться на весь белый свет, Женька. Вставай, приказываю, как старший по званию и пошли на ужин. Возьми себя в руки ты же боевой офицер. Да не думай ни о чем лишнем, разберутся, кому следует, у них служба такая. - Легко сказать, не думай. Эти шесть недель окружения висят на мне словно гири. Что такое Особый отдел знаю не понаслышке. Если Трачев захочет, он может, так раскрутить дело, что я окажусь не на западе куда стремлюсь, а совсем в противоположном направлении. Но надо взять себя в руки, майор прав. Пора подниматься.
В столовой яркий свет. Патефон играет довоенный фокстрот. За столом все шутят, стараются меня отвлечь от грустных мыслей. Я сижу лицом к двери и вижу всех входящих и выходящих. Когда появился лейтенант Трачев, я спокойно положил вилку и потянул бумажную салфетку из деревянного бокала, стоящего на столе. Но, видимо, лицо мое все-таки изменилось. Ребята притихли было, потом, начали крутить головами, выясняя, что случилось. Лейтенант уже подходит к нам. "Товарищ старший лейтенант, зайдите ко мне в кабинет после ужина". Я вытираю губы салфеткой и только киваю головой. --- Здравствуйте, здравствуйте товарищ лейтенант -- приветствуют его мои соседи. Говорят, в командировке были? Что-то не было вас видно?
-- Так точно. Только что вернулся. Так я, вас, жду, товарищ старший лейтенант, в двадцать ноль - ноль, -- уточнил он, глядя на меня и четко развернувшись, пошел, слегка покачивая плечами, в противоположную сторону к своему столу.
-- Ловкий парниша, -- провожая лейтенанта взглядом произнес Захаров. --Ты Женька тоже нормально держался. Вот так с ними и нужно - быть спокойным, и стоять на своем.
И вот я опять, на этот раз без сопровождающего, ковыляю в валенках, с наброшенной на плечи шинелью, по дороге к Особому отделу. Ровно в 20 часов стучу в знакомую железную дверь и, не дожидаясь, ответа вхожу. Лейтенант уже сидит за столом. Он успел вымыть голову. Влажные волосы еще не зачесаны на обычный косой пробор. В углу, у блестящей цветными изразцами печи, сушится большое вафельное полотенце.
-- Прошу, -- он указывает на стоящий напротив стул. И неожиданно, вместо слов по протоколу, начинает рассказывать. -- Вчера меня вызвали в штаб дивизии. Там ждут комиссию из Москвы по расследованию преступлений фашистов на временнооккупированой территории. Особый отдел нас собрал подготовить материалы. В общем-то работа обычная искали свидетелей, собирали показания. -- Лейтенант замолкает, достает из верхнего ящика стола коробку папирос, открыв ее, протягивает мне. Я отрицательно качаю головой. - Спасибо, не курю. --Лейтенант закуривает, затягивается и потом продолжает. -- За селом, в котором я находился по предписанию, вскрыли массовое захоронение. Представляете, товарищ старший лейтенант, дети там. Дети, женщины... Ужасно. По показаниям это все еврейское гражданское население того и близлежащих сел всего более трех тысяч человек. Немец их еще два года тому назад уничтожил. Вот так. В общем, Вы, как мне известно, из евреев будете, по нации. Так? -- Да, разумеется.
-- Вот именно. Зря я Вас про плен выспрашивал. Теперь мне понятно, если бы вы попали в плен, фашисты бы вас расстреляли. Это ясно, как божий день. Н-да... В понедельник в госпитале медкомиссия, документы Ваши я визирую, а дальше как врачи решат. И вот еще что. Прошу прочитать и подписать вот эту бумагу о неразглашении наших с Вами бесед. -- Он протягивает мне машинописный листок. -- Вот заметьте, соответствующая статья Закона. 25 лет получите. Ну, это конечно, если нарушите, -- поспешил он меня успокоить. Я, почти не читая, подписываю бумагу. Мы прощаемся, и я выхожу из тепла натопленного дома на морозный воздух. Вокруг темно. Окна зданий плотно затянуты светомаскировочными шторами. Только далеко впереди по аллее, у въездных ворот светится синий огонек. Я медленно шагаю от дерева к дереву. Ну, вот надо бы радоваться. Все обошлось. Я свободен. Скоро буду на фронте. Догоню своих однополчан, и вместе добьем фашистов. Что было, то уже прошло и надо жить дальше. "Бывают в жизни огорчения", - сказала бы моя мама. Ах, дорогие мои. Неужели свершилось, самое, страшное, и я вас больше не увижу. Не увижу никогда.
Я останавливаюсь и прислоняюсь к широкому, темному стволу. Поплотнее, запахиваю шинель. На небе среди темных облаков блестят расплывающимися капельками звезды. Раскрутить бы сейчас волчок на счастье. Раскрутить сильно-сильно и ждать, замирая, что же выпадет. Как жаль, что не бывает чудес, в которые так сладко было верить в детстве. Идет война и разве может случиться чудо у нас здесь. И с нами. Нет. А если оно и возможно... То только, где-нибудь там. Далеко-далеко. Там.

Вверх
На главную страницу...